Первый удар сверху раздался ровно в половине второго ночи — глухо, как будто кто-то решил проверить, насколько бетонный потолок выдержит падение бегемота. Нет, это была не ложка и не книга, а что-то тяжелое и почти живое, словно сверху рухнуло живое существо с грузом проблем.
После этого в квартире снизу воцарилась тишина — но не та спокойная тишина, когда можно наконец вздохнуть с облегчением, а напряжённое ожидание: «Ну что там у них теперь?»
Марина Леонидовна открыла глаза и посмотрела на потолок. Тот был темным и неровным, а в углу возле люстры расползалось желтое пятно — прямо как старая карта неизвестной страны, где каждая трещинка — это загадка.
Днем она старалась на него не смотреть, чтобы не портить себе настроение. Ночью же пятно словно опускалось ниже и висело над лицом, напоминая: «Кто-то наверху живет так, что твоя аккуратность — просто шутка судьбы».
Через минуту послышался второй удар.
Потом скрип — короткий такой, как будто кто-то пытался тихо пробраться мимо спящего медведя. А потом женский голос: «Мам, ну куда же ты…» Голос был тихий, но через панельный потолок прошел ясно и чётко — будто по телефону.
Марина Леонидовна села на кровати и сказала: «Господи, опять…».
Опять эта история! Соседка сверху въехала в феврале — или точнее упала вместе со своими коробками и старыми стульями.
В квартиру затесалась стиральная машина-акробат: по вечерам она подпрыгивала так энергично, что у Марины Леонидовны дрожали стаканы в серванте.
До неё там жила Нина Аркадьевна — женщина тихая и сухая как черствый хлебушка батончик. Она ходила по квартире в мягких тапках (даже ночью!), не принимала ванну после десяти часов вечера (а то вдруг соседи завидуют), поздравляла с Пасхой открыткой и однажды принесла Марине Леонидовне тарелку пирожков с капустой после смерти мужа. Пирожки были жесткие настолько, что их можно было использовать вместо гантелей для тренировок рук.
Но Марина плакала над ними так искренне, будто в этих пирожках была вся человеческая поддержка мира.
Потом Нины Аркадьевны не стало. Квартира перешла племянникам — те устроили ремонт на три месяца с таким шумом и руганью, что Марина Леонидовна краснела перед чайником одна в кухне от стыда за людей.
А потом появилась новая соседка Ирина. Отчество Марина Леонидовна знать отказалась категорически — зачем лишние знакомые? Ирина была женщина крепкая: широкая в плечах, с короткой стрижкой и лицом человека, который давно привык не извиняться первым (а зачем?).
Спортивные штаны стали её униформой; сумки были тяжелыми; речь быстрой; смех громким; приветствие у лифта простым: «Здравствуйте». Как будто между ними вообще нет ни пола ни потолка.
Марина отвечала сухо: «Здравствуйте», пристально смотря на её обувь. Обувь у Ирины всегда грязная — но не такая грязь из деревни после дождя (там хоть понятно почему), а городская грязь из серии «следы воды», песок и белые разводы соли.
Это раздражало Марины Леонидовну почти до боли души чистюхи. Она сама у порога держала арсенал чистящих средств: мокрую тряпку для экстренных случаев; сухую тряпку для профилактики; щетку для особо сложных загрязнений; маленький коврик для гостей из параллельного измерения; газету на случай очень плохой погоды (ну мало ли).
В квартире Марины пахло чистотой и прошлым – тем самым добрым прошлым из советских фильмов про дружбу навек. Наверху же пахло чужой жизнью – такой непредсказуемой смесью запахов жареного лука поздним вечером и мужских голосов там где их быть не должно.